Categories:

История любви Софьи Шамардиной и Владимира Маяковского

Наверное, она была не первой, эта любовь. Но самой первой на пути к бессмертию — точно.

История начинается просто. Одна хорошая провинциальная девочка, умница и красавица, родительская отрада, в 1913 году едет из Минска в Петербург учиться на Бестужевских курсах.

Во-первых, она действительно умница — минская гимназия с отличием, прилежание — выше всяких похвал. Во-вторых, есть хорошие знакомые — отец, мелкий минский чиновник, откуда-то хорошо знает Корнея Ивановича Чуковского, а Корней Иванович чудесно относится к маленькой Софье. Может быть, он даже слегка влюблен в нее — даром что Соня совсем еще ребенок.

Ну, это она для Чуковского ребенок (ему тридцать один, ей семнадцать), а для самой себя она — совершенно взрослая. Еще бы — в семнадцать.

И вот она, Софья Шамардина, маленькая минчанка необыкновенной красоты, в Петербурге.

Софья Шамардина
Софья Шамардина

Как всегда, фото — ничего не передают. Говорят, мимо Софьи невозможно было пройти, не остановившись. Даже женщины не могли сдержать восторженных возгласов, хотя иным это очень хотелось. Соня Шамардина была необыкновенно красива: глаза, рот, руки. Низкий грудной голос потрясающего тембра. Тепло, исходящее от глаз. Нежность, сквозящая в движениях.

Кто первый влюбился в нее — Маяковский или Северянин?

Наверное, Северянин, потому что это у него в стихах Соня Шамардина   прекрасная дама, Муза, возлюбленная, героиня.

Люби меня, как хочется любить,

Не мысля, не страшась, не рассуждая.

Будь мной, и мне позволь тобою быть.

Теперь зима. Но слышишь поступь мая?

Мелодию сирени? Краски птиц?

Люби меня, натуры не ломая!

Бери меня! Клони скорее ниц!


Это — обращаясь к ней. А вот — обращаясь к Маяковскому:

И, наконец, ты помнишь Сонку,

Почти мою, совсем твою,

Такую шалую девчонку,

Такую нежную змею?..

Но она не помнила о Северянине. Она помнила только о Маяковском.

Владимир Маяковский
Владимир Маяковский

«Маяковского увидела и услышала первый раз осенью 1913 года в Петербурге в Медицинском институте. Лекцию о футуристах читал К. Чуковский, который и взял меня с собой в институт, чтоб показать живых, настоящих футуристов. Маяковского я уже знала по нескольким стихотворениям, и он уже был «мой» поэт. Читала и «Пощечину общественному вкусу».

После Корнея Ивановича вышел на эстраду Маяковский — в желтой кофте, с нагловатым, как мне показалось, лицом — и стал читать. Никого больше не помню, хотя, наверно, были и Бурлюки, и Крученых.

После лекции К. И. познакомил меня с Маяковским. Я с радостью согласилась в изменение нашего с К. И. плана о поездке после лекции в Гельсингфорс — ехать в «Бродячую собаку», так как туда же вместе с Чуковским направлялся и Маяковский.

Мы приехали в «Собаку» часов в 12. Маяковский сначала ушел от нас, но скоро подсел к нашему столу рядом со мной. Я сидела между ним и Чуковским, счастливая и гордая вниманием поэта.

За нашим столом сидели сатириконцы (Радаков, еще кто-то), на которых тщетно пытался обратить мое внимание Корней Иванович. Мне уж никто не был нужен, никто не интересен. Мы пили вдвоем какое-то вино, и Маяковский читал мне стихи. О чем мы говорили — я не помню. Помню только, что К. И. не раз взывал ко мне: «пора домой», «Сонечка, не пейте», «Сонка, я вижу, что поэт оттеснил бедного критика» и т. п.

Только когда у К. И. началась мигрень, мы вышли на темную, пустую Михайловскую площадь. Маяковский, Корней Иванович и я.

Корней Иванович ворчал, недовольный тем, что мы так долго сидели в «Бродячей собаке», что у него болит голова, а надо отвозить меня.

Корней Чуковский
Корней Чуковский


«Я ее провожу», — сказал Маяковский. Корней Иванович заколебался. Провожатый казался ему не очень надежным. Но сама провожаемая совсем не протестовала. Мигрень у К.И. была сильная, и она решила вопрос. Он очень торжественно и значительно поцеловал меня в лоб и сказал:

«Помните, я знаю ее папу и маму».

Я жила на какой-то линии Васильевского острова, недалеко от Бестужевских курсов, на которых довольно старательно училась до встречи с Маяковским.

Корней Иванович ушел, и мы остались с Маяковским одни.

Куда идти? Мост разведен. На Невском взяли извозчика. Едем. Темно, сыро. Пустынно. Где-то слышен пронзительный женский смех, крики. Стало немножко не по себе. Молчу. Уже немножко жалею, что нет Корнея Ивановича. Молчит и Маяковский.

Неожиданно «агрессивное» поведение Маяковского заставило меня яростно застучать в спину извозчика и почти на ходу выпрыгнуть из пролетки в темноту Невского. «Сонка, простите. Садитесь — я же должен вас проводить. Больше не буду». Едем. А мост разведен.

«Едем к Хлебникову — хотите?» — «Но ведь он спит».

Маяковский уверяет, что это ничего. Приехали, разбудили. Поставили в стакан увезенные из «Собаки» какие-то белые цветы. Заставили Хлебникова читать стихи. Он покорно и долго читал. Помню его тихое лицо. Какую-то очень ясную улыбку. Я сидела за спиной Маяковского на диване. Спать не хотелось. Маяковский говорил о Хлебникове, о том, какой это настоящий поэт. О своей любви к нему.

Было уже совсем светло, когда мы, кажется, задремали, а часов в 10 утра — очень голодные, так как у Хлебникова ничего не было и ни у меня, ни у Маяковского не было денег, — мы пошли завтракать к Бурлюкам, Давиду и Владимиру. Кто-то из них мне показался очень белоподкладочным студентом. Кажется, Владимир. И не понравился.

Очень смутно помню квартиру, где жили Бурлюки, — какая-то холодноватость в доме. Маяковский с пристрастием допытывался, нравятся ли мне Бурлюки. Пили чай, что-то ели и расстались днем, чтоб встретиться вечером…

С этого дня на лекции почти не ходила — некогда. Только для очистки совести сдала два зачета — латынь и французский язык. Юридические дисциплины так и не двинулись с места».

Софья Шамардина
Софья Шамардина


Да, учеба полетела в тартарары. Скромная провинциалка стремительно превращалась в богемную даму-вамп. Она была молода, он был молод, они были молоды, любовь, творчество, свобода — что еще?

Соня — богиня: в футуристической компании ее боготворят все. Едут вместе в Крым — Соню выводят на сцену, поклоняются ей и публично. На афишах написано: Софья Шамардина, Эсклармонда, первая в мире актриса-футурист.

Это была такая любовь — как в школе, когда на скамейках вырезают «Соня плюс Володя равно любовь», не боясь уже, что прочитает учительница. Когда они надолго расставались, при встрече все не могли оторваться друг от друга — стояли на вокзале посреди толпы, смотрели в глаза, без конца гладили руки, плечи, лица…

Владимир Маяковский
Владимир Маяковский


«Высокий, сильный, уверенный, красивый. Еще по-юношески немного угловатые плечи, а в плечах косая сажень. Характерное движение плеч с перекосом — одно плечо вдруг подымется выше и тогда, правда, — косая сажень.


Большой, мужественный рот с почти постоянной папиросой, передвигаемой то в один, то в другой уголок рта. Редко — короткий смешок его. Особенно когда он — чуть нагловатый, со спокойным презрением к ждущей скандалов уличной буржуазной аудитории — читал свои стихи: «А все-таки», «А вы могли бы?», «Любовь», «Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего»…

Красивый был. Иногда спрашивал: «Красивый я, правда?»

Его желтая, такого теплого цвета кофта. И другая — черные и желтые полосы. Блестящие сзади брюки, с бахромой. Цилиндр. Руки в карманах. «Я в этой кофте похож на зебру» — это про полосатую кофту — перед зеркалом. «Нет, на спичечную коробку», — дразнила.

Он любил свой голос, и часто, когда читал для себя, чувствовалось, что слушает себя и доволен: «Правда, голос хороший?.. Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего»… Льется глубокий, выразительный, его особого, маяковского тембра голос.

Вот он ходит из угла в угол и уже не старые свои строчки читает, а наговаривает в своих, таких особенных интонациях, — новое. И уже не голос свой слушает, а смысл и строй стиха. Вот сказал так — прошел по комнате, повторил. Вот переставил слово. Вот заменил другим. И долго выхаживает каждую строчку. И я уже забыта, сижу в уголке не шевелясь.

Я не помню ни дат, ни последовательности наших встреч. Ведь не думаешь в 18 —19 лет, что когда-то будешь вспоминать то, что было.

Помню, как хозяйка квартиры, в которой я снимала комнатенку на Васильевском острове, предложила мне найти другую комнату. От нее не скрылось то, что иногда очень поздно мы приходили вдвоем, стараясь не шуметь, а утром я таскала к себе в комнату воду в графине, чтобы умыться Маяковскому, не показываясь на глаза хозяйке. Как он ходил на цыпочках, с шумом натыкаясь то на стол, то на стул, — и конспирация не удавалась».

Софья Шамардина
Софья Шамардина


«Облако в штанах» помните? Посвящено — ей, Сонке Шамардиной, первой большой любви набирающего силу поэта.

И как всякая первая большая любовь — эта закончилась драмой. Сонка забеременела — и Чуковский (может, он все-таки был влюблен?), всплеснув руками, воскликнул:

«Как? Вы собираетесь рожать от сифилитика?!»

Она сделала аборт. Маяковский стал ей неприятен. А потом появилась Лиля.

Первая совместная фотография Маяковского и Лили Брик, которую поэт считал своим талисманом
Первая совместная фотография Маяковского и Лили Брик, которую поэт считал своим талисманом


Сонка уехала в Минск, домой — золотая и шумная юность облетала осенней листвой. Здесь пришлось начинать все заново, но у Сонки была красота и удивительный голос. Она бросается в политику — даром что на Бестужевских курсах не слушала юридических дисциплин.

«Моя Сонка — депутат горсовета!» — хохочет Маяковский, когда кто-то, вернувшись из Минска, рассказывает о Сонкиной политической карьере.

Но она знала, что делает — или чувствовала, что именно так и надо. Совсем скоро Сонка выходит замуж — и ее муж, Язэп Адамович, не просто так себе, а председатель Совнаркома БССР. Софья Шамардина становится Софьей Адамович, первой леди молодой советской республики.

Когда Маяковский приедет в Минск, его, конечно же, примут в доме руководителя страны.

«Ну, и как мне тебя называть при муже?» — смущенно спросит он у хозяйки. «Называй, как хочешь» — улыбнется Сонка. «Одета ты как-то… Как Крупская… Приодеть бы тебя…» — бросит Маяковский. «Плохи мои дела… Раньше ты хотел раздеть меня, а теперь — одеть…»

Владимир Маяковский
Владимир Маяковский


В 1928 Сонка снова приедет в Москву — мужа переведут в столицу заведовать сахарным трестом. Она снова рядом с Маяковским — уже на правах надежного друга. Когда Маяковский готовит последнюю свою, как окажется — предсмертную, выставку «Двадцать лет работы», ту самую выставку, которая, собственно, и убьет его — никто ни из партийного руководства, ни из поэтической элиты не придет ни в один из дней ее работы. 


Сонка сама клеит плакаты, развешивает картины, вырезает аршинные буквы, моет пол… Вернее друга у Маяковского, наверное, не было — но нужны ли нам друзья, которых мы когда-то так красиво и нежно любили…

Софья Шамардина
Софья Шамардина


Маяковский застрелится в тридцатом. Муж Сонки — в тридцать седьмом: предчувствуя скорый арест и пытки, он пустит себе пулю в висок в экспрессе Москва-Владивосток. Сонка будет арестована тогда же, в тридцать седьмом. Семнадцать лет лагерей и поселения. А потом — Минск. Уже тихий и безопасный.

Но такой пустой…

Софья Шамардина умерла в 1980. От нее остались фотографии — и небольшие «Футуристическая юность», напечатанные в сборнике воспоминаний о Маяковском в 1993 году.

А еще — Минск, город, в котором все началось — и все закончилось. Город,в котором ее все еще помнят. 

Автор: Анна Северинец

Источник

promo anonimusi march 27, 2017 11:01 161
Buy for 10 tokens
Поездка в Рим именно в это время для меня была сюрпризом. Мы планировали римские каникулы, но не в марте, а ближе к концу апреля. Но муж сделал мне сюрприз-подарок на день рождения и поездка состоялась в марте. Она мне была жизненно необходима с моральной и психологической точки зрения. Но это не…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.