anonimusi

Category:

Дорогая Оля

«Она была его компасом, звездой, его силой. А вот все остальные были его слабостями».

Если честно, я не знаю, кто именно сказал так об Ольге Фрейденберг — интернет молчит, а фраза помнится вот уже несколько десятилетий. Многим женщинам удается быть слабостью сильного мужчины. Немногим удается быть его силой.

Их роман начался в 1910-м, когда им обоим — и Ольге, и Борису — было по двадцать. Закончился… Впрочем, он не закончился. В привычном смысле — конечно, да, что-то случилось, и любовные письма стали дружескими.

Ольга Фрейденберг
Ольга Фрейденберг

Последнее его письмо она прочитала перед смертью, а он, может, оттого и умер, что не было уже рядом с ним той силы, которая хранила его всю жизнь.



Влюбиться им было довольно просто: они были двоюродными братом и сестрой. Никаких препятствий к встречам, родственные поездки друг к другу, полное благорасположение родителей.


Анна Пастернак-Фрейденберг, Михаил Фрейденберг, родители Ольги
Анна Пастернак-Фрейденберг, Михаил Фрейденберг, родители Ольги


Да и родители — люди очень широких взглядов, очень интересной жизни. Его отец — знаменитый и очень талантливый художник, ее отец — выдающийся инженер, изобретатель буквоотливочной машины и автоматического телефона.


И они оба — золотая молодежь, практически богема, Борис Пастернак и Ольга Фрейденберг.


Борис Пастернак и Ольга Фрейденберг (первые справа в верхнем ряду). Оболенское.
Борис Пастернак и Ольга Фрейденберг (первые справа в верхнем ряду). Оболенское.

Да, богема. Почти. Если бы оба не были евреями. Пастернак, например, в гимназию поступил только со второго раза, потому что не проходил по процентной норме для учеников еврейской национальности. А Фрейденберг по той же процентной норме не могла учиться на Высших женских курсах.

Сейчас это кажется дикостью: великий поэт и выдающийся филолог, оба — навеки в золотых списках мировой культуры, а вот надо же — процентная норма. В общем-то, эти первые испытания, ощущение собственной неполноценности, изгнанности, а от того — какой-то тяжелой, драматической избранности и остались с ними на всю жизнь.

Она умирала отлученной от науки, одинокой, безработной, многократно оплеванной критиками и блюстителями научного единообразия, он — затравленным до невозможности лауреатом Нобелевской премии.

Кстати, никто тогда не знал об их романе — о прекрасной платонической истории Пастернака и Цветаевой уже знали, о Зинаиде Нейгауз и Ольге Ильинской, конечно же, тоже, а вот об Ольге Фрейденберг — нет. 

Его письма к ней были обнаружены совершенно случайно в 1973 году в сундуке с ее рукописями — издавать Фрейденберг тогда было немыслимо, рукописями ее никто особенно не интересовался. И только Нина Брагинская, подвижница от филологии, неустанно и отчаянно пробивала лед забвения вокруг имени одной из самых талантливых из русских филологов. 


В 1981 году переписка Фрейденберг и Пастернака была издана сначала за границей, спустя десять лет — и в России. Вот ее начало:

Пастернак — Фрейденберг

Москва <1.III.1910>

Ты понимаешь, конечно, что я пишу из химико-бактериологической лаборатории, куда меня отвезли после приступа баязетовой болезни. Я корчился на перроне, в судороге произнося твое нежное, дорогое имя. Потом я лихорадочно влез на дебаркадер. За мною полез жандарм и сказал, что уже 12 часов. Я посмотрел на часы. Публика рыдала. Дамы смачивали мои раны майским бальзамом. Кондуктор хотел меня усыновить.
Как глупо! В таком состоянии, и тратить 8 копеек! Нет, серьезно, мне грустно. Так вот, я приветствую тебя! С приездом! Здесь стоит старушка, она готова меня убить — я у ней взял карандаш. У меня на это ведь есть перронный билет! Дорогая Оля, ты может быть думаешь, что за этим кривляньем — Мясницкая, 21 и спокойная комната после ужина? Quelle idée? когда эта открытка — замаскированная погоня за тобой, и все это на вокзале!

Фрейденберг — Пастернаку

Спб., 2.III.1910


Боря, я не сомневалась, что ты с вокзала попадешь прямо в химико-бактериологическую лабораторию: ты так глазами пожирал курсисток, что твой желудок неминуемо должен был «решительно запротестовать»…
Сегодня началась пытка: надо передавать свои впечатления. Стараюсь издавать дикие звуки или просто мычать. Но в мою невменяемость никто не верит, даже после того как я клятвенно уверяю, что провела пять дней под одной кровлей с тобой… Находятся даже люди — и это не выдумка — которые… что бы ты думал?.. верят в твою нормальность! Когда у меня спрашивают: «А как вам понравилась Третьяковская галерея?» — я отвечаю кратко: «Я была там с Борей»…


Фрейденберг — Пастернаку

Спб. 10/III — 10

Боря, спасибо за «Нильса»,  я его прочла. Ничего о нем не скажу — это очень долго; интересная повесть, интересная психологически. Меня раздражало только настроение автора, которое он все время навязывает читателю; это утомительно и нудно. Знаю, почему ты мне дал читать эту повесть, и чем она тебе нравится… Жаль, что поговорить нельзя; писать, повторяю, долго.
Мне нравится, что ты мне не ответил — серьезно: это указывает на искренность. Ибо «отвечать» на письмо так же глупо и неестественно, как и на посещение. Если я захочу тебе писать, меня не смутит твое сосредоточенное молчание…
Ольга.


Пастернак — Фрейденберг

< Талон почтового перевода 55 руб.>

<Москва. 8.VI.1910>


Дорогая Оля!
Так как этот клочок картона уже без моей приписки стоит 55 р., то мне остается прибавить очень мало. Это деньги за рояль, и они тонут в маминой благодарности. [15] И я буду стоять в почтамте в длиннейшей очереди перед «приемом переводов» и, честное слово, не буду проклинать тебя.
Помнишь, в этом году был снег, ах, как это давно было; я еще тогда получил от тебя два письма, одно за другим. Зимой, а потом весной я порывался писать тебе, но когда попадал на тему
1) о Нильсе,
2) о том, что мне нужно и можно заниматься философией, [16] то страницы застилали горизонт и мне делалось тоскливо.
Дорогая Оля, я тебе напишу еще. Очень целую всех.


Лето Пастернаки проводили на берегу Балтийского моря в живописном Меррекюле.


Пастернак — Фрейденберг

Меррекюль, 7. VII. 1910

Дорогая Оля!
Я не могу писать. Идут целые стопы объяснений; их нельзя довести до конца. Все это так громоздко. И три письма последовательно друг за другом пошли к черту. Цель их была — возвести в куб и без того красноречивый многочлен доводов в пользу твоего приезда сюда.
Дорогая Оля, ради Бога приезжай сюда и поскорее. Тебя, наверное, рассердило мое зимнее безмолвие и вообще ты предубеждена против таких самоочевидных и простых максим, как, например, необходимость твоего присутствия здесь. Что мне делать?
Два слова о зимнем безмолвии: тогда тоже письма шли к черту; и это были большие письма, о Мопассане и Нильсе и о тебе, и этих писем было три. (Это у меня предельная цифра.) Это совсем не интересно. Только я не молчал. И если можешь, не сердись. Мне так хочется видеть тебя, что боюсь сказать. Я сюда приехал на две недели. Три-четыре дня я уже здесь. Мне немного осталось. Знаешь, что мне представляется? Большие, только здесь возможные, интересные прогулки с тобой; я нарочно прикусываю сейчас же «язычок». Но поверь мне, Оля, что все это может быть восхитительным. Скорее, скорее, завтра выезжай.
И не собирайся. Ради Бога завтра же! Я тебя тогда расспрошу о том, почему у тебя на подозрении философия. Я тебя хочу о многом спросить. Обними тетю Асю. Я хочу ей ответить на днях. Я почти обижен. Все-таки это издевательство. «И ты, Брат, тоже?! ты тоже в заговоре и улыбаешься?»
Да! Конечно, это не почтовая бумага. Слава тебе, Господи. Ведь я тоже не слепой и вижу. Но это и не та, которой ты, может быть, готова окрестить ее. Упаси Боже.
Ее назначение если и не литература, то и не музыка. Просто это оберточная бумага в столетний юбилей Магницкого. Дело в том, что стопку с Меркурием охраняет сейчас родительский храп. Ну и сейчас еще раз, последний раз серьезно и с нажимом: Оля, дорогая, приезжай. Умоляю!


Фрейденберг — Пастернаку

Спб., 12.VII.1910

Боря, у меня прошел период «острого помешательства» — и я снова хочу вас видеть, с вами говорить, к вам ехать. Остался, правда, горький осадок в виде воспоминаний о моей открытке — такой скверной после твоего хорошего письма.
Я могла, конечно, выдумать какую-нибудь причину своего нежелания ехать или совсем его замаскировать; но неправда меня шокирует, а особенно в отношении к тебе. Мне казалось, что ты не станешь «обижаться» и вообще приложишь совсем другую мерку ко мне. Подумай: что стоит вся философия и все твое «я» со всеми порываньями — etc., etc., если… тебе нельзя написать правды, самой малой?


Пастернак — Фрейденберг

Москва <23.VII.1910>

Что сказать мне тебе, родная Оля? И разве письмо, которое я посылаю тебе с этим — единственное письмо? И почему оно лучше других, — из которых ты должна была узнать, что на всех станциях я подбегал к тому последнему wagon-lit, который стоял твоим сновидением, помнишь, ты сказала, — он будет сниться мне сегодня.
И знаешь, он ни разу не попал на платформу, и всегда нужно было выйти из-под навеса; там кончался асфальт, и стояли твои героические бочки, и был кусочек выщипанной черной травы, она гербом лежала на песке; все линии вагона были зарыты в какую-то оседлую, невокзальную ночь, этот вагон был оторван, принадлежал твоему сновидению, стоял и снился тебе; на пятиминутных остановках никогда не стоят за поездом и водокачкой, там, где на человеческий рост от шпал вагонные дверцы. Вот отчего я как-то не относился к этой ночи — перегону…


Это — отрывки. Сами письма же бывали как поэмы, на пять-шесть страниц. Иногда это какая-то только двоим понятная болтовня, иногда — высокая художественная проза. Оба прекрасно писали, оба знали цену слову.

Пастернак много хлопотал о дорогой Оле и тогда, когда был влюблен, и потом, когда отдал свою жизнь в распоряжение своим слабостям. Оля о Пастернаке не хлопотала — была не при чинах, не при положении, не при славе. Она вообще тяжело жила. Но она действительно была его силой — и потому, что никогда не переставала любить, и потому, что только она одна, наверное, могла сказать ему те слова, которые были ему нужны.

У Пастернака такая Оля была, а вот у нее — не было. Ольга Фрейденберг своими собственными слабостями так и не обзавелась. До войны — наука, потом — блокада, отчаянная борьба за жизнь свою и матери, после — уже без мамы. Да и без науки, совсем одна в квартире на Екатерининском канале в Ленинграде.

«Говорила я тебе или нет, что значит то странное счастье, которое испытывает человек, «состоящий (буквально!) в родстве» с искусством? Это отбрасывает его в сторону и к ногам, как тень….
Я любила тебя больше всех на свете, и не было тех слов, которыми я умела бы передать, как двуединен ты мне… ты, выразивший и всегда выражавший то мое, что называется человеческой жизнью».


Как они оба прорывались к своему таланту и своему призванию?


Пастернак, вынужденный бесчисленно много переводить ради заработка — ничего, кроме как работать со словом, он не умел, а писать искренно свое, непереводное, можно было только урывками, бесплатно и в стол, потому что печатать это никто не стал бы.


Фрейденберг, выброшенная из науки за слишком свободный подход к марксистской теории — писать она, между прочим, никогда не переставала, пусть и в стол, пусть и ни для кого (даже в блокадном Ленинграде, умирая от цинги, она создает лекции по введению в античный фольклор и обобщает философию культуры в книге «Образ и понятие»). Надежд на публикацию никаких, надежд на учеников — тоже.


«Я доживаю дни. У меня нет ни цели, ни желаний, ни интересов. Жизнь в моих глазах поругана и оскорблена. Я пережила все, что мне дала эпоха: нравственные пытки, истощение заживо. Я прошла через все гадкое, — довольно. Дух угас. Он погиб не в борьбе с природой или препятствиями. Его уничтожило разочарование. Он не вынес самого ужасного, что есть на земле — человеческого унижения и ничтожества. Я видела биологию в глаза. Я жила при Сталине. Таких двух ужасов человек пережить не может… Мою жизнь вырвало с корнем».

Книга Ольги Фрейденберг «Образ и понятие», которая была напечатана через 22 года после смерти автора все той же Ниной Брагинской, открывается таким эпиграфом:

«20.III.1954. Приходится начинать все с того же. С тюремных условий, в которых писалась эта работа. У меня нет права на научную книгу, а потому я писала на память. От научной мысли я изолирована. Ученики и друзья от меня отвернулись, аудитория отнята. В этих условиях я решила синтезировать свой 37-летний исследовательский опыт, чтобы на этом заглохнуть. Прохожий! Помолись над этой работой за науку».

Как она умудрялась при этом быть силой великого поэта? Большие и сильные люди жили в те времена на земле. Другие бы просто не выжили. 

Автор: Анна Северинец

Источник

promo neferjournal 19:00, вчера 27
Buy for 20 tokens
Фотографии из супермаркета TOSC в Тоттори. Специально поснимала овощной отдел, там много необычного. Рэнкон - корень лотоса. В Японии его варят, варят, тушат, панируют в сухарях и готовят как темпуру, а также добавляют в салаты. Впервые я попробовала рэнкон в Йокогаме. Там он был маринованным,…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.